WWW.KONFERENCIYA.SELUK.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА - Конференции, лекции

 

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |

«Традиционные общества: неизвестное прошлое Материалы IX Международной научно-практической конференции 6–7 мая 2013 года Конференция организована на базе Челябинского государственного ...»

-- [ Страница 2 ] --

В результате применения совершенно новой по своей природе компьютерной техники и технологий цифрового кода формируется новое пространство социальности и индивидности, где нет традиционных представлений о пространственно-временных границах (события происходят «здесь и сейчас»); формируются новые объединения людей (виртуальные, заключенные в сети); все рассматриваемо и подсматриваемо; царит свобода и бесконтрольность (анонимность ников); человек всемогущ (даже жизнь можно начать на новом уровне). Мир превратился в «глобальную деревню» [8] и в нем все очень быстро меняется. Страны, независимо от уровня своего развития оказались заключенными в мировую «паутину» коммуникаций и новая среда обитания человека по своей природе транснациональна. Социальное пространство приобретает черты «размытых» традиционных признаков деления общества на группы. Преодолев пространственные границы человек, с одной стороны, оказался включенным в мировое общество, с другой – он оказался одинок в сети.

Время в обществе тотальной коммуникации также изменило свое привычное понимание – нет прошлого и будущего – все on-line [3].

Информационные обмены становятся неконтролируемыми, границ для информации нет: она способна в кратчайшее время преодолевать огромные расстояния. Информация и техника из средства деятельности человека превращаются в среду его обитания, которая существует «не от века, не создана она и Богом. Она творится человеком и по мере накопления отпадает от него, развиваясь самостоятельно» [6, с. 138].

В результате, роль традиционных социальных обществ снижается, потому что новые общества вынуждены принимать логику общений цифрового языка. Все это создает неограниченные возможности для формирования из человека-субъекта деятельности человека-объекта для практик контроля и манипулирования. Человек «теряет» себя в мире виртуальной реальности, пытается осмыслить ее и «возвратиться» к себе. Однако этот путь довольно трудный, он требует усилий человека, прежде всего, над собой и проявления своей собственно человеческой сущности, когда человек не просто творит, а еще и отвечает за последствия своего творения. Потому что последствия «коммуникационных революций» проявляются не только на уровне технологических, организационных и собственно информационнокоммуникационных преобразований, но и в значительной степени воздействуют на жизнедеятельность общества и человека – возникает перспектива изменения их основополагающих принципов, ориентиров, ценностей, способов функционирования.

В традиционном обществе человек преимущественно ориентировался в реальности, основу которой составляло бытие вещей. Он создавал и применял вещи, служившие ему не только в утилитарном плане: они передавались из поколения в поколение и заключали в себе историю. Мир был четко структурирован и понятен. Свое положение в нем человек определял за счет противопоставления друг другу понятий, относящихся как противоположные:

небо – земля, жизнь – смерть, добро – зло, истина – ложь, и т. п.

В результате развития и усложнения деятельности человека сформировалось общество тотальной коммуникации и информации, где привычная картина мира была поставлена под сомнение. Новое пространство уже не пространство, освоенное человеком, это пространство глобальной коммуникации. Даже телесность человека была приведена к «смерти»: тело в его обычном понимании перестало существовать благодаря генной инженерии, клонированию и пластической хирургии, оно становилось все больше виртуальным. Мир человека изменился настолько, что «реальностью становятся знаки и информация, текст, симулякры, статус подлинности переходит к экранам, к искусственному. Мир заполнило общение и со своими высокотехнологичными средствами и принципами организации.

Информационные потоки лавиной обрушились на человека, мир «попал» в сеть. Сообщение стало важнее события, знание первично, тела и вещи вторичны» [6, с. 140]. Мир стал неясным, нечетким и человек потерял уверенность в его существовании и возможности своего бытия. Мир превратился в огромный красочный клип, «мозаичную картинку», состоящую из фрагментов бытия. Это мир господства симулякров, где реальное уступает место виртуальному, символическому.

На смену традиционному производству вещей пришло производство вещей, включающее в себя «производство» человека как подвида вещей, как товара с определенными качествами и потребительскими свойствами.

Экономика как средство объединения, сложения и умножения сил человека становится средством расширяющейся трансформации деятельных человеческих качеств в свойствах вещей, в их накопление, обмен и комбинирование. При этом она организована и ориентирована на создание и выпуск вещей в огромном количестве, вещи заполняют супермаркеты и формируют массовое потребление, закрепляя и тиражируя массовые стандарты не только потребления, но и мышления. В обществе тотальной коммуникации формируется и закрепляется модель потребления и фигура потребителя – вещи «умирают» очень быстро, человек даже не успевает их порой рассмотреть и понять. Силы человека и его способности, формирующие и поддерживающие движение вещей в системе производства, «захватываются» этим движением и сами движутся по этому вектору – вектору вещей – вещи заполонили все.

Человек окружил себя вещами, которые стали его самого среди них превращать в вещь. Логика производства вещей, утвердившаяся в экономической системе стала распространяться и на невещественные формы деятельности человека.

Она внедрилась и господствует повсюду: в науке, образовании, праве и политике, сознании и превратилась в определенные умонастроения, стала стилеобразующим началом поведения человека в мире повседневности. Мир природы и мир человека переплелись в схемах законов однородных поточных серий [10].



Человек, оказавшись в потоке информации, попал в парадоксальную ситуацию, когда отсутствие глубинных знаний при переизбытке информации, ведет к отказу от критического и аналитического мышления – все воспринимается «скользя оком». Формируется реальность «всевидящего ока» и «большой игры» [11], а система массовой коммуникации провоцирует человека, сидящего у экрана телевизора или монитора «фабриковать»

реальность. Так информация перестала быть «информацией о…», то есть сведениями о чем-либо, она превратилась в самостоятельную сущность, наряду с веществом и энергией. Иногда ее соотносят или даже прямо ставят на место материи. Действительно, в виртуально-компьютерном мире она – материя.

Информация и техника из средства деятельности человека стали средой его бытия, которая существует «не от века, не создана она и Богом. Она творится человеком и по мере накопления отпадает от него, развиваясь самостоятельно» [6, с. 138]. Это искусственная реальность, созданная творческим потенциалом человека, нереальна, она виртуальна [4]. Информация и коммуникация становятся самостоятельной сущностью – вещью, без которой нет жизни обществу и человеку. Поначалу человеку в этом обществе высоких технологий было комфортно, он почувствовал себя Богом. Ведь используя различные гаджеты, можно достичь того, чего нет в реальной жизни: совершить путешествие «к центру земли» или на солнце, в жерло вулкана или Марианскую впадину; «с помощью “информационной перчатки” я мог бы держать виртуальную бутылку» [2, с. 219], собрать все богатства мира и т. п.

Однако тотальная коммуникация «повела» его по своим правилам, а высокотехнологичный мир стал крайне рискогенным. Примеров этому слишком много: от аварии на Чернобыльской АЭС (СССР) в апреле 1986 г. до аварии на АЭС Фукусима I (Япония) в марте 2011 г. Поэтому человек начал осмысливать ориентиры своего бытия и искать новые, потому что только человека, в отличие от всех живых существ, способен совершить осознанный выбор. Техника и технологии всего лишь инструмент для проявления человеком своей сущности. Основываясь на положении, что человек, являясь существом незавершенным и несовершенным с точки зрения природы, стремится к тому, чтобы превзойти природу и преодолеть себя самого, мы полагаем, что это преодоление продиктовано не столько дальнейшим освоением и использованием природы, сколько пониманием того, во имя чего необходимо это делать. Это стремление превзойти природу и преодолеть себя самого – новый горизонт бытия человека в мире, где наряду с Я существует Другой. Поскольку будущее определяется результатами деятельности, человек будущего – это человек познающий, творящий и одаряющий, то «есть подлинно властвующий, ставший господином над последним человеком, причем так, что последний человек исчезает. Это означает, что Властвующий больше не определяет себя из противопоставления последнему человеку… Властвующий как единство познающего, творящего и любящего в своей сокровенной глубине совсем другой» [14, с. 337].

Библиографический список 1. Бодрийяр Ж. Символический обмен и смерть. – М., 2006.

2. Вирильо П. Киберпространство, Бог и телевидение. Интервью. 21.10. г. // Комментарии. – 1995. – № 6. – С. 208–218.

3. Время конца времен. Время и вечность в философской культуре. – 4. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального: пер. с англ.

А. Смирного – М., 2002.

5. Кастельс М. Информационное эпоха: экономика. Общество, культура. – 6. Кутырев В.А Пост-пред-гипер-контр-модернизм: концы и начала //Вопросы философии. – 1998. – № 5.

7. Любутин К.Н., Пивоваров Д.В. Диалектика субъекта и объекта. – Екатеринбург, 1993.

8. Маклюэн М. Галактика Гуттенберга: становление человека печатающего.

9. Прилукова Е.Г. Теле-виртуальная реальность: гносеологический аспект:

Монография. – Челябинск, 2004.

10.Прилукова Е.Г., Томилов А.Ю. Теле-виртуальная реальность и правовая культура общества // Российская юстиция. – 2007. – № 5. – С. 43–46.

11.Прилукова Е.Г. Игра власти или власть игры // Игровые практики культуры: Научные доклады и сообщения / отв. редактор Н.Х. Орлова. – СПб., 2010.

12.Прилукова Е.Г. Власть образов: знаково-символическое бытие власти. – Челябинск, 2011.

13.Тоффлер А. Метаморфозы власти. – М., 2001.

14.Хайдеггер М. Ницше. Т.1. – СПб., 2006.

15.Хайдеггер М. Поворот // Новая технократическая волна на Западе. – 16.Эллюль Ж. Другая революция // Новая технократическая волна на Западе.

Челябинский государственный педагогический университет Теоретико-методологическое обновление исторической науки:

(на примере антропологии интеллигенции) Анализ концептуальных принципов современной исторической науки позволяет нам констатировать наличие методологического кризиса, связанного с эпистемологическими дефектами следующего характера: господство индуктивизма1, держащегося на скрытых произвольных допущениях в качестве предпосылочного знания; переизбыток интерпретаций, вынужденное умножение сущностей и смыслов, превращающее историю в науку мнений;





тенденция «потери» предмета науки в ситуации неограниченного отчетливыми теоретическими основаниями интерпретационного произвола.

Попробуем систематизировать фундаментальные недостатки современной исторической науки, вытекающие из ее исключительной индуктивности:

1) культ факта, основанный на уверенности, или, лучше сказать, предрассудке, что единственным, вполне достаточным для получения успешного результата исследовательским алгоритмом является процесс восхождения от простого к сложному, от единичного к общему. Данное представление порождает своеобразную «сакрализацию» факта/источника.

Известный немецкий историк Й. Баберовски, директор института Восточной Европы, говорит об этом следующее: «Ссылка на документы заставляет признаться в том, что другой ближе к реальности, чем ты сам. Историки меряются силами, когда ставят под сомнение серьезность собирателя и доказывают ему, что он видел не все документы, которые были доступны самому. Тот, кто прочитал множество документов, якобы в большей степени обладает «действительностью». Так звучит, немного упрощенно, кредо тех историков, которые верят в то, что в источниках отражается реальность» [1, с. 104]. Господство эмпиризма в истории фактически сводит задачу историка к попыткам достигнуть результата путем «выкладывания» реальности из неких ее отдельных, подчас случайных фрагментов по типу мозаики (puzzle), хотя феноменологическая бесконечность мира делает процесс его эмпирического познания заведомо бессмысленным. Еще Ф. Шиллер во вступительной профессорской лекции в Йене в 1789 г. дал образ ученого-эмпирика, Brotgelehrte: «Профессиональный исследователь с его засушенным отношением к голым фактам, дающим только сухой скелет истории, человек, честолюбивые помыслы которого направлены на то, чтобы стать, по возможности, максимально узким специалистом, узнавая все больше и больше о все меньшем «Познание идет (должно идти) последовательно, от единичного к особенному, а затем – к общему и всеобщему» (Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. – М., 2003. – С.184).

и меньшем» [15, с. 101]; Р.Дж. Коллингвуд историю подобного типа называл «историей клея и ножниц». Мысли Ф. Шиллера и Р.Дж. Коллингвуда как будто прямо обращены к сегодняшним сторонникам модных и гиперобъективистских «истории повседневности» и «микроистории». Кроме того, культ факта прямо ответственен за случайность исторической картины, так как наше понимание истории прямо зависит от той или иной степени полноты имеющегося в нашем распоряжении фактического материла.

концептуализацией даже при низкой концентрации фактического материла по той или иной эпохе (событию, личности и т.д.). Любой историк, научные интересы которого лежат за пределами эпохи Нового времени, прекрасно представляет себе, насколько многое определяет в нашем знании о прошлом наличие или отсутствие буквально несколько источников, не говоря уже об источниковых комплексах. Любой историограф знает о существовании в рамках методологической типологии исторических фактов отождествления единичных данных с «легитимными» историческими фактами. А.И. Ракитов пишет на эту тему следующее: «Благодаря привычке такой прием превращается в само собой разумеющийся стандарт, что маскирует содержащуюся здесь эпистемологическую проблему. Условием подобного отождествления является познавательная ситуация, в которой историк располагает единственным свидетельством (прямым или косвенным) об отдельном событии или процессе.

Невозможность сопоставить это свидетельство с другими, а также его особая значимость для решения определенной исследовательской задачи, поднимают содержащуюся в нем информацию на уровень факта, т.е. эмпирического знания о прошлом, отвечающего требованиям соответствующих методологических принципов, критериям рациональности и достоверности. Строго говоря, этот прием оказывается вынужденным, но в исторических исследованиях, в отличие от исследований естественнонаучных, он встречается на каждом шагу...» [8, с. 201–203]. Кроме того, необходимо учитывать и то обстоятельство, что наши оценки главного и второстепенного в той или иной эпохе, том или ином историческом событии или явлении, хочется ли нам того или нет, прямо зависят от качества «отпечатка», дошедшего до нас. При этом у нас не может существовать твердой уверенности в том, что статус события в рамках «отпечатка» и в реальной действительности совпадают.

При этом фактологическая «оснастка» эпохи Нового времени только лишь с формальной стороны выглядит более благополучной. Благополучие носит несколько «статистический» характер, то есть связано с нашей уверенностью, что массовость обязательно гарантирует надежность «кирпичиков» истории. В современных работах, посвященных методологии науки, достаточно убедительно ставится под сомнение принцип автономности фактов от исследовательских манипуляций и ментальности самого исследователя. «Факты и теории связаны друг с другом гораздо более тесно, чем допускает принцип автономии. Не только описание каждого отдельного факта зависит от некоторой теории, но существуют также такие факты, которые вообще нельзя обнаружить без помощи альтернатив проверяемой теории и которые сразу же оказываются недоступными, как только мы исключаем альтернативы из рассмотрения» [12, с. 170], – утверждает в своей работе «Против методологического принуждения» один из самых глубоких и оригинальных современных философов и методологов науки П. Фейерабенд.

Иными словами, исследователь замечает, выбирает, «иссекает» из окружающей действительности то, что подтверждает его видение действительности, актуализирует его картину мира. Как и всякий другой человек, исследователь может быть бессознательно избирателен в восприятии реальности, потому что любой человек, собирающий информацию об окружающей его действительности, не столько проводник этой информации, сколько информационный фильтр. Культ факта неразрывно связан с недооценкой и даже предубежденностью в отношении дедуктивного подхода к изучению истории. Теоретические построения, кроме их безусловных положительных технологических функций, известных всем, в меньшей степени опасны для научной объективности, так как по самой своей сущности обречены на массовую экспертизу со стороны научного сообщества, а по природе своего происхождения не могут так же успешно камуфлироваться под объективные свидетельства самой реальности, как это очень часто свойственно для фактологических данных при их продвижении в рамках того или иного исследования;

2) переизбыток и конфликт интерпретаций, прямо вытекающий из сугубо индуктивного характера современного исторического познания. Иными словами, интерпретационная активность заложена в самой природе индуктивного исторического познания, а поскольку, по меткому выражению С. Тулмина, «объясняет не наука, а ученые», то интерпретация фактов в полной мере зависит от личностных приязней и мировоззренческих позиций самих ученых, что еще более эту активность усиливает. Более того, общий рост субъективизма в современном историческом познании превращает практически любое исследование в дополнительную интерпретацию. Становящаяся все более динамичной, интерпретационная активность, несмотря на свою избыточность и внутреннюю конфликтность, не может быть сколько-нибудь ограничена в силу дефицита дедуктивных подходов в истории. Напротив, такие достаточно авторитетные современные немецкие исследователи, как Р. Козеллек и Я. Рюзен, утверждают, что историк может и должен лично определяться по отношению к прошлому, выделяя отрезок времени, ключевой, с их точки зрения, для понимания большого исторического процесса. Этот отрезок исторического времени по воле исследователя превращается в «ключ»

для «дешифровки» исторического процесса.

Такой интерпретационный произвол, да еще вмененный историку чуть ли не в обязанность, порождает критику манипуляции общественным сознанием, так как вместо экспертной оценки «кодирует» его. При этом не важна, по существу, степень искренности историка, действующего в рамках данного подхода, так как в любом случае узаконивается статус случайной интерпретации в научном исследовании.

Чтобы разъяснить природу случайной интерпретации, можно обратиться к рассуждениям известного семиотика, филолога и культуролога Б.А. Успенского в работе «История и семиотика»: «Представим, что перед нами во сне проходят более или менее смутные (аморфные) и случайные образы, которые при этом как-то фиксируются нашей памятью. Образы эти, так сказать, семантически поливалентны – в том смысле, что они легко трансформируются (переосмысляются) и в принципе способны ассоциироваться – соединяться, сцепляться – друг с другом самыми разнообразными способами. Вот хлопнула дверь, и мы восприняли (осмыслили) этот шум как звук выстрела;

иначе говоря, мы восприняли это событие как знаковое и значимое, связали его с определенным значением. Это восприятие оказывается, так сказать, семантической доминантой, которая сразу освещает предшествующие события – оставшиеся в нашей памяти, т.е. соединяя их причинно-следственными связями, мгновенно сцепляя их в сюжетный ряд. Мы вправе предположить, что принципиально так же обстоит дело и с восприятием истории. Коль скоро некоторое событие воспринимается (самими современниками, самими участниками исторического процесса) как значимое для истории, т.е. семиотически отмеченное в историческом плане, – иначе говоря, коль скоро ему придается значение исторического факта, – это заставляет увидеть в данной перспективе предшествующие события как связанные друг с другом (при том, что ранее они могли и не осмысляться таким образом). В дальнейшем могут происходить новые события, которые задают новое прочтение исторического опыта, его переосмысление. Таким образом прошлое переосмысляется с точки зрения меняющегося настоящего.

Итак, с каждым новым шагом в поступательном движении истории меняется как настоящее, так и прошлое и, вместе с тем, определяются дальнейшие пути исторического развития» [11, с. 13–15].

Если абстрагироваться от внутрицеховых, корпоративных интересов и нюансов профессиональной деятельности, необходимо трезво взглянуть на ситуацию, при которой история – «это игра настоящего и прошлого» [11, с. 15].

История, если она настаивает на сохранении статуса науки, не может быть равнодушна к качеству экспертного материала, предоставляемого обществу в виде случайных интерпретаций. Россия ХХ века имеет сложнейшую историкосоциальную судьбу, во многом связанную с тем, какая «семантическая доминанта» (или «конечная интерпретация») возобладала в историческом сознании общества. Драматизм методологической ситуации заключается в том, что при сохранении исключительно индуктивного характера исторического дискурса любая интерпретация, базирующаяся на его основе, в большей или меньшей степени оказывается случайной и вероятностной. Важно понимать, что данная ситуация коренится в самой природе индуктивной исследовательской программы. М.М. Новоселов писал об этом следующее:

«Для практики повседневного и научного мышления характерны обобщения на основе не всех случаев поскольку, как правило, число всех случаев практически необозримо, а теоретическое доказательство для бесконечного числа этих случаев невозможно. Такие обобщения называются неполной индукцией.

Неполная индукция уже не является логически обоснованным рассуждением.

С точки зрения логики обосновать рассуждение – это найти логический закон, соответствующий этому рассуждению, но никакой логический закон не соответствует переходу от частного к общему (курсив наш, – П.У.). С точки зрения логики справедливы только такие заключения, для получения которых не требуется никакой новой информации, кроме той, что содержится в посылках, но заключение неполной индукции говорит всегда больше, чем могут сказать её посылки» [7, с. 263] 3) скрытые дефекты фактологического отбора. Опора на индуктивизм и обработку простейших фрагментов реальности требует от историка учитывать то обстоятельство, что не все сведения о действительности равным образом откладываются в источниках. Парадоксальным выглядит то обстоятельство, что индуктивная исследовательская логика, в идеале настаивая на прямом обращении к непосредственной реальности, обречена на контакт прежде всего с нетипичными, ненормальными, исключительными ее сторонами. Данное обстоятельство связано с тем, что не все фрагменты реальности наделены равными «правами» фиксации, но преимуществом фиксации пользуется именно необычное, редкое, «замечательное» (по В.В. Болотову), то есть то, что в первую очередь обращает на себя внимание летописцев, хронистов и просто современников такого рода явлений.

Вследствие этого оказывается, что историческая наука типизирует именно нетипичное, превращая образ исторического существования в череду эксцессов. Аномия задает тон в исторических источниках, хотя любому здравому исследователю понятно, что основное пространство исторического времени занимала воплощенная в повседневных, повторяющихся действиях людей и вполне их удовлетворявшая социальная норма, которая не «заслуживала» фиксации, потому что прямо совпадала с образом должного и истинного. Индуктивизм, делая ставку на исключительную и предельную фактичность, ориентирует исследователя на дефектную и, по сути, фиктивную картину прошлого. Очень точно обратил в свое время на это внимание Ю.М. Лотман, анализируя материалы, связанные с высказываниями иностранцев о России: «Наблюдая одну и ту же действительность, иностранец и местный житель создают различные тексты, хотя бы в силу противоположной направленности интересов. Наблюдатель собственной культуры замечает происшествия, отклонения от нормы, но не фиксирует самую эту норму как таковую, поскольку она для него не только очевидна, но и порой незаметна:

«обычное» и «правильное» ускользает от его внимания. Иностранцу же странной и достойной описания кажется самая норма жизни, обычное «правильное» поведение. Напротив, сталкиваясь с эксцессом, он склонен описывать его как обычай» [5, с. 125].

Правда, в последнее время историки «повседневности» предпринимали попытки смягчить данную исследовательскую ситуацию ориентацией на поиск в источниках «необычного нормального» как дополнительную возможность опереться на очевидности для людей прошлого, именно в силу этого незафиксированные в источниках. Тем не менее, при сохранении засилья индуктивизма этот недостаток фактически неустраним в исторической науке.

Проблемные моменты современного исторического познания, выражающиеся в фактической непроясненности предмета истории, односторонности его методологии и инструментария, беззащитности перед интерпретационными спекуляциями и манипуляциями, позволяют, в своей совокупности, говорить о приближении или наступлении ситуации кризиса.

Весьма интересно и тонко интерпретирует природу научного кризиса и попытки его разрешения Т. Кун: «Как и в производстве, в науке смена оборудования – крайняя мера, к которой прибегают лишь в случае действительной необходимости. Значение кризисов заключается именно в том, что они говорят о своевременности переоборудования» [4, с. 105]. Ощущение необходимости научного «переоборудования» свидетельствует, по Т. Куну, о наступлении ситуации «научной революции», в соответствии с которой «начинаются нетрадиционные исследования, которые в конце концов приводят всю данную отрасль науки к новой системе предписаний (commitments), к новому базису для практики научных исследований» [4, с. 22]. Известный методолог считает, что «научная революция» знаменует временный переход к «экстраординарной науке» (в противоположность «нормальной науке»):

«Увеличение конкурирующих вариантов, готовность опробовать что-либо еще, выражение явного недовольства, обращение за помощью к философии и обсуждение фундаментальных положений – все это симптомы перехода от нормального исследования к экстраординарному» [4, с. 122].

На наш взгляд, на рубеже ХХ и XXI вв. историческая наука должна вступить в полосу экстраординарного научного дискурса в том случае, если она хочет сохранить ответственное отношение к своему экспертному статусу в обществе. С большой долей вероятности можно предположить, что для преодоления кризисных явлений в историческом познании научному сообществу придется прибегнуть к следующим методологическим операциям.

1. Развивать общие теории исторического процесса за счет адекватной ситуации восстановления статуса дедуктивной исследовательской логики в рамках научного исследования. При этом нас ожидают изменения на парадигмальном уровне, если оперировать терминологией Т. Куна, или создание новых «метафизических исследовательских программ», согласно методологии К. Поппера.

Эта ситуация сама по себе сложна и чревата открытыми конфликтами, так как парадигма – это не просто главенствующая в том или ином научном сообществе нормативная модель постановки и решения исследовательских проблем, но и «то, что объединяет членов научного сообщества, и, наоборот, научное сообщество состоит из людей, признающих парадигму» [4, с. 221].

Иными словами, парадигма играет идентифицирующую роль в научном сообществе и ее изменения объективно угрожают статусу его членов. Эту сложную социально-психологическую сторону парадигматического обновления науки отмечает и Т. Кун: «Нормальная наука, на развитие которой вынуждено тратить почти все свое время большинство ученых, основывается на допущении, что научное сообщество знает, каков окружающий нас мир.

Многие успехи науки рождаются из стремления сообщества защитить это допущение и, если это необходимо, – то и весьма дорогой ценой. Нормальная наука, например, часто подавляет фундаментальные новшества, потому что они неизбежно разрушают ее основные установки» [4, с. 21].

Принятие дедуктивного исторического подхода, по своей сути, практически равняется смене мировоззрения для ученого. При этом надо учитывать, что дедуктивные исследовательские программы обязательно потребуют от историка усиления внимания к междисциплинарным взаимодействиям, в первую очередь, с философией и другими научными дисциплинами гуманитарного цикла, имеющими операционный опыт с абстракциями высокого уровня сложности. Например, классик экономической теории М. Фридмен в рамках своих научных интересов весьма активно отстаивал необходимость использования дедуктивных исследовательских программ, из теоретической полноты которых гораздо точнее высветляются спецификации и особенности: «Гипотеза важна, если она «объясняет» многое малым, т.е. извлекает общие и решающие элементы из массы сложных и детализированных обстоятельств, которые окружают подлежащие объяснению явления, и позволяет делать верные предсказания на основании лишь этих элементов» [13, с. 29]. Его точку зрения подхватывает и развивает Э. Шлиссер:

«Теория нужна не для того, чтобы получить «фотографическое воспроизведение» мира, а для того, чтобы «анализировать» его с помощью «фундаментальной и относительно простой структуры»» [14, с. 56]. На наш взгляд, такая трансформация истории создает дополнительные стимулы и возможности для развития гуманитарного знания в целом.

2. Провести четкое разграничение компетенции дедуктивных и индуктивных исследовательских программ. С одной стороны, индуктивноэмпирический перекос в методологии истории не вызывает сомнения, но, с другой стороны, исторические исследования не должны превращаться в концептуальное искусство. Если дедуктивные исследовательские программы отвечают за выявление основных параметров исторического существования человечества, то индуктивные исследовательские программы, в первую «несанкционированного вторжения» в сферу компетенции друг друга, когда дедуктивизм навязывает богатству и разнообразию исторической феноменологии вульгарный детерминизм, а индуктивизм претендует на масштабные обобщения на базе всегда ограниченной конкретики.

3. Стремиться к сокращению избыточных интерпретаций и, в первую очередь, откровенно политизированных, идеологизированных, сознательно фальсифицированных. С одной стороны, строгая дедуктивная теория по самому характеру будет ответственно организовывать интерпретационное пространство вокруг новых исследовательских парадигм, сужая возможности произвольных истолкований не за счет формальной цензуры, а за счет необходимости четкого заявления своих предельных оснований. С другой стороны, жесткое давление научного сообщества должно быть направлено против употребления в строгом, исследовательском «контексте» так называемой «идеологической речи», представляющей из себя механизм использования заведомо неопределенных, произвольных, оценочных суждений с целью симуляции научного дискурса и манипуляции общественным сознанием.

Господство индуктивистской методологии в истории дает основание считать, что любой исследовательский проект окажется набором выводов, полученных на основе интерпретации случайного множества фактов, принадлежащих источникам разноуровневой компетентности и исследуемых оператором, не вполне отдающим себе отчет в собственной зависимости от вненаучных, предпосылочных представлений.

Это вовсе не означает огульного отрицания продуктивности индуктивистских методологий, а скорее, должно обращать наше внимание на то, что их эффективность удовлетворительна только при весьма узком предмете исследования и, напротив, снижается при сколько-нибудь серьезном охвате того или иного явления.

В силу этого, при обращении к теоретической исследовательской проблематике, предполагающей обнаружение весьма тонких, не очевидных на уровне повседневной эмпирики сущностей, плохо улавливаемых чистой фактологией, велик риск проявления в качестве «скрытого интерпретатора»

неотрефлексированных пристрастий и предрассудков самого исследователя.

При этом повседневность, окружающая самого ученого, машинально, предпосылочно начинает выступать в качестве реальности нормативной. Из этого следует, что, находясь в крайне ответственной исследовательской ситуации, каковой является любое теоретическое построение, с присущей ему максимальной автономностью от самого исследователя, ученый оказывается ангажирован личностной повседневной ситуацией.

Указанные трудности, а также определенные идеологические причины, привели к тому, что в рамках отечественной историографии прослеживается тенденция избегать исследований теоретического и теоретикометодологического характера, если не подразумевать под теоретическими работы обобщающего плана.

К сожалению, перечисленные приметы методологического кризиса в целом характерны и для ситуации в отечественной историографии интеллигенции [10]. Это, в первую очередь, касается представлений о природе интеллигенции, ее генезисе, социальных функциях и корпоративных интересах.

На наш взгляд, вполне очевидно, что проблема формализации понятия «интеллигенция» связана с гораздо более глубокими трудностями, чем это можно казаться в первом приближении. Сложности заключаются в дефиците определенностных представлений о собственно историческом пространстве как пространстве специфицированном, а также в недостатке методологической строгости относительно самого общества как социализирующего контекста, генерирующего любые социальные частности. К такому выводу приводит парадоксальное обстоятельство, что при избытке положительных данных по теме уровень содержательной неопределенности весьма высок. В этом случае исследовательская логика сигнализирует о недостатке именно объективных классификаторов.

Сложившаяся теоретико-методологическая ситуация ставит вопрос о кардинальной смене концептуальных оснований в исторической науке. В первую очередь, это означает отказ от выстраивания исследовательской стратегии на произвольных допущениях в качестве предпосылочного знания и опору на предельные теоретические допущения, т.е. возвращение в историю дедуктивной исследовательской логики как смысло- и системообразующей. Для этого необходима формализация дедуктивно-теоретического принципа в качестве основы для выработки новых методов исторического исследования, а также его теоретическое и практическое обоснование вплоть до конкретного алгоритма использования в виде последовательности методологических операций в реальном историческом материале.

Дедуктивно-исторический принцип в качестве нового концептуального основания методологии истории формализован как методологический комплекс, включающий в себя дедуктивно-моделирующий, дедуктивногенетический и дедуктивно-структурный методы исследования [9].

Предлагаемый нами в качестве базового дедуктивно-моделирующий метод позволяет формализовать историческое пространство требуемого разрешения для объективации любого исторического явления, отталкиваясь от предельного допущения о природе реальности. В этом случае мы создаем реальный объективный классификатор, координатную сетку для определения статуса любого участка исторической действительности. Нам кажется весьма точным следующее суждение В.С. Вахштайна: «Иллюстрацией такого образа науки служит метафора радара, который позволяет наблюдать самолеты задолго до их появления в зоне прямой видимости. Для того чтобы оператор мог их различить, в систему должно быть заложено отображение некоторого сегмента пространства в условную координатную плоскость, представленную на мониторе, а помимо этого – сложная совокупность идентификаций и различений («самолет/не-самолет», «свой/чужой» и т.п.). При этом у нас никакой «зоны прямой видимости» нет. Система локации создает лишь референции своих объектов на мониторах благодаря своим собственным средствам представления» [2, с. 22–23].

Мы полностью согласны с И.Д. Ковальченко в его следующем утверждении: «Наиболее важной задачей моделирования и наиболее высоким его познавательным уровнем является построение таких моделей, которые позволяют выявить коренную суть изучаемых явлений и процессов в целом, т.е.

рассмотреть их как определенные системы. Такое моделирование основывается на дедуктивном подходе к реальности, на принципе и методах восхождения от абстрактного к конкретному. Напомним, что такой путь исследования требует формирования идеализированного, абстрактно-теоретического объекта познания, который отражает коренную суть и качественную определенность исследуемых явлений и процессов. Затем, на базе обращения к конкретной форме явлений и процессов, т.е. в результате перехода от абстрактного к конкретному, раскрывается вся модификация этой сути. Причем конкретизация может быть сколько угодно детальная» [3, с. 378].

Отталкиваясь от предельного допущения о природе реальности, мы обнаруживаем, что историческое пространство организуется в двух возможных коммуникативных форматах: религиоцентристский формат (или определенностная оперативная матрица) или безрелигиозный / информационный / инновационный формат (неопределенностная оперативная матрица).

Каждый из форматов является конкретным результатом решения проблемы систематизации и упорядочивания пространства, в рамках которого сознание оказывается конституирующим началом, а также содержит в себе человека/общества), логическую (последовательность воплощения смысла в пространстве социального общения) и конструктивную (преобразование действительности в соответствии с логикой организующего смысла) составляющие.

Коммуникативный формат опосредован и закреплен как в индивидуальном («образ истинности»), так и в коллективном («культурная память») сознании.

В изложенных рамках интеллигенция в качестве социального явления, исторически непротиворечиво относится к безрелигиозному информационному формату, и неорганична в рамках религиоцентристского, по существу – безынформационного, общества.

Дедуктивно-генетический метод дает возможность реконструировать динамику зарождения и начало формирования интеллигенции, опираясь на объективированную дедуктивно-моделирующим методом статику коммуникативных форматов. Точкой отсчета для отслеживания генезиса интеллигенции оказывается момент, когда регулярное, последовательное привлечение инфо-услуг становится определяющей стороной индивидуальной и коллективной коммуникативной активности. С высокой точностью можно утверждать, что таким моментом в истории европейского (католического) религиоцентристского общества стала эпоха Большого Барокко, включающая в себя позднее Возрождение и раннее Просвещение. Не лишним будет вспомнить, что в классическом труде академика И.Д. Ковальченко индуктивистский вариант историко-генетического метода получает весьма сдержанную характеристику: «Историко-генетический метод направлен прежде всего на анализ развития. Поэтому при недостаточном внимании к статике, т.е. к фиксированию некоей временной данности исторических явлений и процессов, может возникать опасность релятивизма. Наконец, историко-генетическоий метод при всей давности и широте применения не имеет разработанной четкой логики и понятийного аппарата. Поэтому его методика, а, следовательно, и техника, расплывчаты и неопределенны, что затрудняет сопоставление и сведение воедино результатов отдельных исследований» [3, с. 186].

В нашем случае дедуктивная методология обеспечивает необходимую данному методу статику, устраняющую расплывчатость и неопределенность, присущие его индуктивистской версии.

Дедуктивно-структурный метод на основании объективации феномена интеллигенции в статике формализованного исторического пространства и динамике генетического процесса дает нам возможности детализации внутреннего порядка исследуемого явления. Объективирующими коррелятами аналитических операций становятся, с одной стороны, полученное нами устойчивое безотносительное представление о природе социальноисторической реальности, формирующей информационные потребности индивидуального и коллективного характера, а, с другой стороны – информационные посредники, институциализированные данными ожиданиями, удовлетворяют в соответствии с «образом истинности» людей информационного безрелигиозного общества. В результате внешние ожидания и потребности формируют функции интеллигенции, а ее корпоративные интересы в большей степени оказываются связаны не столько с интересами общества, а сколько с интересами сохранения конституирующих ее как специфическую группу интересов. Поэтому адекватное существование в рамках неопределенностного коммуникативного формата немыслимо без постоянного привлечения инфо-ресурсов, а значит, услуг инфо-посредников, а они, в свою очередь, будут заинтересованы в сохранении инициирующей их существование общественной потребности.

В рамках решения задачи по выявлению и демонстрации когнитивных возможностей дедуктивно-исторической методологии относительно актуальных проблем теории интеллигентоведения мы не могли не затронуть историко-теоретический сюжет о зарождении и начале формирования интеллигенции в России, являющийся частным вариантом генезиса интеллигенции в условиях вестернизационных процессов.

Применив дедуктивно-моделирующий метод для формализации исторического пространства зарождения и формирования российской интеллигенции, мы выявили весьма сложный, противоречивый, чреватый конфликтами гибридный вариант социальной действительности, сформировавшийся в пространстве согласования религиоцентристского и безрелигиозного коммуникативных форматов. В свою очередь, применение дедуктивно-генетического и дедуктивно-структурного методов дает нам основания утвреждать, что временный, переходный, гибридный формат создает крайне противоречивую среду для бытования интеллигенции в качестве инфопосредника.

Переходное общество оказывается несовершенным потребителем инфоресурсов, видя в информации не только связь с социальными перспективами, но и источник, осложняющий привычную повседневную социальную активность. В свою очередь, интеллигенция сталкивается с ситуацией не столько удовлетворения информационного спроса, сколько с необходимостью этот спрос формировать, вплоть до крайних мер по преобразованию действительности.

Стоит отметить, что в незападных обществах феномен революционаризма (от «радикального» до «умеренного») и является спецификой социокультурной активности интеллигенции в ситуации вынужденной вестернизации. В этом смысле мы разделяем подход М. Могильнер, в рамках которого «интеллигент – это интеллектуал в модернизирующемся обществе, именно поэтому выполняющий ряд не свойственных интеллектуалу функций по реорганизации общества в поисках установления собственной комплексной (интеллектуальной, социальной и политической) идентификации» [6, с. 8].

Типологическое исследование организационных структур отечественного революционного движения и, шире, особенностей российского революционаризма позволяет нам сделать следующие выводы. В основе феномена российского «освободительного» движения лежит, прежде всего, крайний революционаризм отечественной интеллигенции.

Революционность интеллигенции была заложена в самой ситуации отчуждения ее как социального слоя от традиционных структур российского общества и заключалась в чрезвычайной затрудненности в этих условиях автономного воспроизводства себя по своим собственным стандартам.

Библиографический список 1. Баберовски Й. Смысл истории // Траектория в сегодня: россыпь историкобиографических артефактов. – Челябинск, 2009.

2. Вахштайн В. По ту сторону постсоветской социологии: парадоксы и тавтологии // Пути России: Современное интеллектуальное пространство:

школы, направления, поколения. Т.XVI. – М., 2009.

3. Ковальченко И.Д. Методы исторического исследования. – М., 2003.

4. Кун Т. Структура научных революций. – М., 1975.

5. Лотман Ю.М. К вопросу об источниковедческом значении высказываний иностранцев о России // Сравнительное изучение литератур. – Л., 1976.

6. Могильнер М. Мифология «подпольного человека»: радикальный микрокосм в России начала ХХ века как предмет семиотического анализа. – М., 1999.

7. Новоселов М.М. Индукция // БСЭ. 3-е изд. – М., 1972. – Т.10.

8. Ракитов А.И. Историческое познание: системно-гносеологический подход. – М., 1987.

9. Уваров П.Б. Дети хаоса: исторический феномен интеллигенции. – Традиционные общества: неизвестное прошлое 10.Уваров П.Б. Отечественная историография интеллигенции: проблемный подход // Интеллигенция восточных регионов России в первой половине ХХ века: сборник научных трудов. – Новосибирск, 2011.

11.Успенский Б.А. История и семиотика // Успенский Б.А. Избранные труды. – М., 1994. – Т.I.

12.Фейерабенд П. Против методологического принуждения // Фейерабенд П.

Избранные труды по методологии науки. – М., 1986.

13.Фридмен М. Методология позитивной экономической науки //THESIS. – 1994. – Вып.4.

14.Шлиссер Э. Экономическая теория и эксперимент // Исаак Ньютон, Милтон Фридмен и Вернон Смит // Вопросы экономики. – 2007. – № 3.

15.Цит. по: Коллингвуд Дж. Идея истории. Автобиография. – М., 1980.

Политико-правовая и социально-экономическая сферы Опыт деятельности генерал-губернатора Северо-западного края М.Н. Муравьева по преодолению религиозного экстремизма Проблема экстремизма, в том числе религиозного, отнюдь не является новой для российского общества. Противодействовать экстремистской деятельности приходилось Российской империи XIX века, причем не только на Кавказе, но и в, казалось бы, совсем европейских западных регионах.

Например, в 1863 году.

Прежде, чем приступить к изложению событий, нам необходимо разъяснить определенную методологическую сложность, связанную с анализом событий 1863-1864 годов. Суть ее в том, что экстремисты присутствовали в трех регионах Империи: в Царстве Польском, Северо-западном крае (Литва и Беларусь) и Юго-западном крае (Украина). Действовали они везде одинаково.

Но противодействие им осуществлялось по-разному: действительно ценный опыт, составляющий предмет нашего изучения, был накоплен только М.Н. Муравьевым, занимавшим опыт губернатора Северо-западного края.

Поначалу, ситуация явно выходила из-под контроля российских властей.

Продолжим описание событий Львом Тихомировым: « Жонд немедленно назначил на 10 января восстание, и в ночь с 10 на 11 января совершенно неожиданно на наши войска произведены были нападения банд в 10 пунктах.

Мы, следовательно, до самого начала военных действий не замечали такой организации, которая способна была в пять дней мобилизовать свои банды… Хотя войска разгоняли банды, но в общей сложности, мы с изумительной быстротой оказались владеющими лишь городами (Афганистан и Чечня! – В.

Г.) Наши администраторы теперь возились с бандами, как прежде возились с манифестациями» [7, с. 23–25].

Отложим ход боевых действий и обратимся к восстанию как таковому, а именно, кто и ради чего его затеял. Некоторые исследователи полагали, что «движущей силой восстания были народные массы» [2, с. 96]. Однако, например, Миллер считает по-другому: «Дворянское, феодальномонархическое течение (имеется в виду монархия польского короля не из дома Романовых, В. Г.) было, однако, достаточно сильным, чтобы навязать восстанию свою программу и тактику» [3, с. 65]. Программа состояла в следующем: «Руководители восстания требовали не только возвращения всех прав и вольностей, но и восстановления Польши в границах 1772 года» [8, с. 34].

Что же вытворяли восставшие? Установить это довольно просто, так как издан сборник документов. Вот несколько из них: «Воззвание Литовского провинциального комитета от 15 января 1863 года. Наши везде бьют москалей.

(Оригинал на польском языке.)» [9, с. 1]. Коротко и ясно. Ни «царизм», ни «эксплуататоров», а по национальному признаку. Или другой документ:

«Инструкция Временного провинциального правительства от 27 января года. Выносить немедленные приговоры предателям и шпионам. (Оригинал на польском языке.)» [9, с. 10]. Во исполнение данной инструкции возник институт «жандармов-вешателей», лихая деятельность которых стала одним из факторов, приведших крестьянство в правительственный лагерь. А у историков, вслед за революционными публицистами, «вешателем» оказался М.Н. Муравьев.

Таким образом, российское правительство столкнулось с движением, наделенным следующими чертами: 1) движение опиралось на глубоко укоренившуюся идеологию экстремизма; 2) движущей силой его являлась интеллигенция в расширительном понимании данного термина; 3) движение было спровоцировано кризисом управляемости, а с другой стороны, углубило его; 4) методы восставших – узурпация властных полномочий, незаконное хранение оружия, создание незаконных революционных формирований, террор, разжигание межнациональной розни – являются экстремистскими; 5) движение ставило целью противоправное изменение государственной границы. Вскоре после начала восстания «положение стало прямо критическим. Поляки сознавали себя победителями. Победителями их считала и Европа» [7, с. 25].

И так же, как в свое время из отставки, вопреки мнению двора, но согласно воле нации, явился М.И. Кутузов, так и теперь, из отставки, вопреки воле бюрократов, но по народному зову выступил Михаил Николаевич Муравьев.

Итак, обстановка была в высшей степени сложной; и хотя речь об этом уже шла, но мы считаем необходимым еще раз указать на нее. На этот раз говорить будет сам генерал-губернатор: «Когда Государю угодно было поручить мне управление Северо-западным краем, почти повсеместно уже взволнованным мятежом, соседние с ним области, то есть Царство Польское и Юго-западный край, а в особенности первое, представляло полное разрушение правительственной власти… Сельское население, по слабости и неразумению дела киевским главным начальством, нисколько не воспользовалось благодетельной волею Государя о прекращении крепостного состояния.

Высочайший манифест 19-го февраля 1861 года не только не был приведен в исполнение; но, по ходатайству помещиков были посылаемы войска для понуждения крестьян к платежу усиленных оброков по неправильно составленным уставным грамотам… Таким образом, русское православное население, преданное Государю и России и твердо удерживающее прародительскую веру, содействовавшее к удержанию порядка в крае и доводящее до сведения правительства о всех противозаконных действиях панов, по бессмыслию главного местного начальства, бывшего под влиянием польской интриги и пропаганды, было угнетаемо, и более даже, чем до манифеста 19 февраля 1861 года... Во многих уездах формировались шайки мятежников и только по милости и содействию крестьян, оные вынуждены были скоро расходиться, а паны были представляемы правительству. (…) Очевидно, что мятеж должно было окончить подавлением оного в Царстве Польском и преимущественно в самой Варшаве, тогда успокоились бы и наши западные губернии; но на деле вышло иначе: в Царстве Польском мятеж разгорался долее и долее, и к подавлению его не принималось никаких благоразумных мер, и потому мне пришлось бороться с мятежом не в одних северо-западных губерниях, но полагать преграду развитию оного в соседних областях Царства Польского и юго-западных губерниях. Мне надо было, не взирая на усиливавшийся мятеж в соседних областях, уничтожить оный во вверенном мне крае и тем самым положить начало и основание подавления мятежа и в Царстве Польском» [4, с. 291–293].

Описание большей части мероприятий М.Н. Муравьева лежит за рамками нашего исследования. Выступление экстремистов было успешно им подавлено за два неполных года. В чем же причина успеха? Укажем некоторые черты созданной Муравьевым системы борьбы с экстремизмом: 1) перенос основного удара на интеллигенцию как носительницу экстремистской идеологии;

2) создание социальной базы подавления восстания; 3) редкое в локальных антипартизанских боевых действиях умение контролировать войсками всю территорию; 4) создание органов власти, действующих на основе четко прописанных полномочий и строгой персональной ответственности;

5) применение действующего законодательства по всей его строгости, без ложного «гуманизма»; 6) понимание того, что мелких угроз не существует;

7) жесткое отстаивание своей позиции в высших эшелонах власти. Но все эти средства и умения не принесли бы успеха, если бы не были подчинены цели более высокого порядка, чем простое наведение общественного порядка, а именно, М.Н. Муравьев осознал проблему Северо-западного края как историческую, государственную, национальную (национальную не в смысле той или иной этнической группы, а в смысле государствообразующей суперэтнической общности). Такой вывод мы сделали вслед за Тихомировым.

«Как бы то ни было, возвращаясь к вопросу, сущность системы Муравьева состоит вовсе не в крутых мерах и даже не в энергии. Она состояла только в том, что к данному частному проявлению польско-русского спора М.Н. Муравьев отнесся совершенно так же, как относится к нему сама История Русская. М.Н. Муравьев был и умен, и энергичен и неутомимый работник, но его поразительный успех зависел, прежде всего, от того, что он имел русский гений, а потому и русское историческое чутье. Он понимал, что против нас идет польская историческая идея; он отнесся к ней с точки зрения русской исторической идеи, и без малейшего страха, потому что понимал, что русская идея, пока она остается сама собой, сильнее польской» [7, с. 34–35]. В этом контексте очевидно, что М.Н. Муравьев понимал национальность не по крови, а, скорее, культурологически, по смыслу термина Л. Н. Гумилева «суперэтнос».

Как пишет современный исследователь (откровенно оценочные выражения оставим на его совести): «Знаменитый своей полонофобией М.Н. Муравьев также старался лишний раз не декларировать польскость восстания, которое он подавил в Литве посредством суровых карательных мер. В текстах его самых широковещательных воззваний к жителям края в 1863 г., несмотря на адресованную дворянству и римско-католическому духовенству беспрецедентную риторику устрашения и принижения, почти не встречается этнически маркированного обозначения высших сословий. Собирательные категории дворянина, помещика, католического священника ставятся в тесную смысловую связь с понятиями мятежа, измены, предательства, коварства и т.д., но не польскости как таковой. Не употребляется этнонимов и в другого рода документах первостепенной пропагандистской значимости – инспирированных генерал-губернатором всеподданнейших письмах дворянства каждой северозападной губернии, содержавших осуждение крамол «революционной партии», заверение в политической благонадежности и мольбу о высочайшем «милосердии» [1].

Теперь нам необходимо рассмотреть, какие именно меры применял М.Н. Муравьев в борьбе против религиозной составляющей комплексного экстремистского вызова. В интересующей нас ситуации М.Н. Муравьев понимал, что борьба с экстремизмом – прежде всего, борьба за души. И разжиганию религиозной розни, практиковавшемуся ксендзами, Муравьев противопоставил ограничение фанатического католического прозелитизма положительными законами, контроль над образованием, постановку всей силовой и экономической мощи государства на защиту религиозных прав православного населения. Муравьев понимал, что любые варианты «мира», «консенсуса», «переговорного процесса» суть не более чем карт-бланш для более сильной стороны. А таковой были экстремисты, с помощью остатков помещичьей власти, с помощью уважения к ксендзам, с помощью террора мятежных шаек пытались контролировать население. Любой экстремист от отсутствия сопротивления только наглеет, а мирные инициативы воспринимает как свои достижения. А то, что относится к экстремисту вообще, у религиозного экстремиста проявляется особенно сильно, потому что все свои «успехи» он воспринимает, как результат прямого вмешательства высших сил.

И, как всегда у Муравьева, силовые методы здесь не были самоцелью, ведь кроме наказания преступника, необходимо восстановит нарушенное им право.

У нас в распоряжении находится уникальный источник – «Сборник распоряжений графа М.Н. Муравьева», изданный в 1866 году в Вильне (Вильнюсе). В нем акты генерал-губернатора распределены по ключевым словам в алфавитном порядке, что облегчает их группировку по темам.

К мероприятиям в религиозной сфере относятся следующие распоряжения.

1.

Защита православной Церкви. «До сведения моего дошло, что церковные земли находятся далеко от церквей. Имея в виду, что подобные отводы земель были произведены с умыслом польскими помещиками; во всяком случае, усадьба с некоторым количеством огородов для священно- и церковнослужителей должна быть непременно отведена близ самых храмов»

[5, с. 98]. «Устранить в православном народе польские молитвенники» [5, с. 210]. Муравьев распорядился построить или отремонтировать 81-у православную церковь, что и было исполнено. Сохранилось множество свидетельств, подтверждающих глубокую веру Михаила Николаевича, поэтому в приведенных выше распоряжениях необходимо видеть двоякий смысл: с одной стороны, Муравьев-чиновник восстанавливает нарушенные права православного населения, которое должно было быть защищено от «ваххабитствующих» ксендзов (афоризм о том, что ваххабиты есть в любой конфессии, принадлежит диакону Андрею Кураеву). А с другой, мы видим колоссальный акт благочестия Муравьева-человека.

2. Ограничение католической церкви. Здесь, прежде всего, следует обратить внимание на документ, озаглавленный «Внушение католическому духовенству». Он является ключевым для понимания того, что в западных регионах Российской империи в первой половине 1860-х годов католицизм допустил в себе функционирование религиозного экстремизма. В документе сказано: «Самое живое и деятельное участие в возбуждении мятежа принимало здешнее католическое духовенство. Эти обстоятельства поставили меня в прискорбную необходимость подвергнуть смертной казни двух ксендзов» [5, с. 32]. В документе излагаются конкретные формы участия ксендзов в восстании: укрывательство, произнесение проповедей экстремистского содержания, приведение к присяге самозваной власти и даже непосредственное участие в боевых действиях. В свете всех этих обстоятельств вполне оправданными и логичными кажутся нижеследующие распоряжения.

«Уничтожить те домашние каплицы (разновидность небольшого католического храма, – В.Г.), которые устроены хотя и с разрешения, но тех лиц, которым разрешение было дано, уже нет в живых» [5, с. 173]. «Праздношатание по уездам лиц католического духовенства не допускается» [5, с. 175].

«Определение ксендзов в приходы отнюдь не должно быть допускаемо без согласия начальства губернии. Взыскать с римско-католического духовенства расходы по содержанию под стражей виновных ксендзов» [5, с. 197–199].

Теперь для дополнительной иллюстрации приведем фрагмент из воспоминаний Михаила Николаевича. «Упразднено более тридцати католических монастырей, закрыто много устроенных произвольно филиальных костелов и ненужных приходов, устраиваемых среди православного населения, с целью совращения в католицизм, распределено до 400 тысяч рублей серебром ежегодной прибавки к жалованью православного духовенства, и рядом последовательных циркуляров действия римско-католического духовенства подчинены строжайшему контролю местных властей. Совокупным введением всех этих учреждений поднялся дух русских деятелей и православного духовенства в крае. И простой народ стал содействовать к устройству православных церквей, на сооружение коих отпущены были мною значительные суммы из контрибуционных сборов (штрафы и контрибуции – важный элемент муравьевской системы наказаний за экстремистскую деятельность, – В.Г.); словом, видимо ожило в крае русское дело и православие; повсюду распространилось убеждение о бывшей русской народности в так называемом поляками «забранном крае»… [4, с. 300–301].

Таким образом, можно сделать вывод, что М.Н. Муравьев не ставил целью уничтожение католицизма в крае или насильственное обращение кого-либо в православие. Его ограничительные меры имели следующие цели:

1) уничтожить экстремистские элементы в католицизме; 2) пресечь католическую пропаганду среди исконно православного населения; 3) укрепить положение православной Церкви на ее исконной канонической территории;

4) защитить православное население от дискриминационных акций со стороны польского или полонизированного дворянства и духовенства.

17 апреля 1865 года Михаил Николаевич Муравьев оставил Северозападный край. Сделано было много. Не только задушен мятеж, но и сделано все, чтобы он не повторился. Восстановлена социальная справедливость, наказаны экстремисты, уничтожены сепаратистские планы. Край стал тем, чем он должен был быть – частью Российской империи М.Н. Муравьев порвал с либеральными стереотипами поведения власти и в результате «в четыре недели исправил то, что шесть лет портила варшавская система» [13, с. 37]. Успех был достигнут благодаря следующему: 1) была выстроена четкая иерархия – от высших принципов к целям, от целей – к конкретным мероприятиям; 2) точно выявлен главный противник; 3) борьба с этим противником велась во всех сферах жизни общества; 4) была правильно оценена социальная база правительства; 5) одновременно велась борьба против безответственных лиц в правительстве. Логика была следующей: конфликт есть конфликт цивилизационный, национальных идей. Следовательно, бороться нужно с активными и осмысленными носителями враждебной идеи, то есть интеллигенцией. Интеллигенцию необходимо: 1) лишить влияния на массы;

2) лишить внешней поддержки (которую готовились оказать и русские революционеры-народники, и ряд зарубежных государств); 3) лишить экономической базы; 4) убедить, что ни одно уголовное преступление не останется безнаказанным, причем убедить делом. Все это было сделано. При борьбе с интеллигенцией (причины, почему именно интеллигенция часто оказывается носительницей экстремистских идей, мы разбирали) необходимо предложить народу другую идею. Это тоже успешно было проведено. Именно понимание всего перечисленного привело к успеху М.Н. Муравьева, а непонимание предопределило беспомощность и бессмысленность его предшественников. Успех М.Н. Муравьева потрясает. Виленского генералгубернатора можно смело поставить в один ряд с М.И. Кутузовым, А.П. Ермоловым, Г.К. Жуковым как по масштабу личности, по масштабам победы, так и по тяжести предотвращенных угроз. Его опыт может быть успешно применен к любому современному экстремистскому выступлению.

Конечно, у М.Н. Муравьева были сподвижники, но как писал Тихомиров:

«М.Н. Муравьев есть центральная историческая личность, воплощение русского духа, выступившего на борьбу в споре 1863 года» [7, с. 41].

Подлинное освоение наукой и практикой наследия М.Н. Муравьева еще впереди.

Таким образом, на различном материале нами был проанализирован опыт генерал-губернатора Михаила Николаевича Муравьева по локализации экстремистского выступления. При этом сделан вывод о том, что опыт М.Н. Муравьева может иметь большое научное и практическое значение и в наши дни.

В начале XXI века человечество столкнулось с тем, что вероятность «классической» межгосударственной войны значительно снизилась. Вместо нее на первое место вышла угроза со стороны мощных экстремистских сообществ, которые соединяют в себе черты тайных обществ и религиозных сект Средневековья, революционных формирований Нового времени и многих других деструктивных образований. Они приняли на вооружение все достижения научного прогресса. Они ставят целью не столько изменение одного порядка на другой, сколько превращение любого порядка в хаос.

А значит, научному сообществу предстоит внести в победу над ними не меньший вклад, чем государственной машине. Как справедливо считает известный российский политолог Глеб Павловский: «Интеллигенция должна помогать стране учиться убивать квалифицированно, интеллигентно, оптимально убивать врага, чтобы у него не было надежды сесть на стул, как Бараев – наподобие хана развалился, как в фильме «Андрей Рублев», и говорил нам, что мы должны делать» [6, с. 306–307].

Библиографический список 1. Долбилов М.Д. Полонофобия и русификация Северо-западного края (1860-е годы): метаморфозы этностереотипов // Электронный ресурс.

– http://www.saratov.iriss.ru/empires/docs/dolbilov-rusiaikacija.doc.

2. Костюшко И.И. К столетию восстания 1863 года в Царстве Польском, Литве, Белоруссии и на Правобережной Украине // Вопросы истории.

3. Миллер И.С. К вопросу о формировании польской буржуазной нации // Вопросы истории. – 1952. – № 7. – С. 51–73.

4. Муравьев М.Н. Записки. Глава четвертая // Русская старина. – 1883. – Т. 37, февраль. – С. 291–304.

5. Сборник распоряжений графа М.Н. Муравьева / сост. Н. Цылов. – 6. Степаков В. Битва за «Норд-ост». – М., 2003.

7. Тихомиров Л. А. Варшава и Вильна в 1863 году. – М., 1897.

8. Яковлев А. И. Александр II и его эпоха. – М., 1992.

9. Январское восстание 1863 года в Литве и Белоруссии. Документы и материалы / Институт истории АН БССР. – Мн., 1964.

Транспортная система юга Западной Сибири в XVIII веке Дороги как элемент хозяйственной структуры любого общества имеют чрезвычайно важное значение, а в условиях российских реалий XVIII в. они обладали статусом своеобразных артерий, связывавших жизненно важный регион Сибири с центральным ядром традиционной России. Также на систему сообщений ложилась роль обеспечения бесперебойной поставки сырья для горно-металлургического производства, имевшего место быть на Алтае.

Прежде всего, на наш взгляд, необходимо выделить дороги, соединявшие металлургические предприятия в Верхнем Приобье между собой. В 1744 г. был пущен Барнаульский медеплавильный (а с 1748 – сереброплавильный) завод.

Он становился главным предприятием горного ведомства, так как только на нем разрешалась выплавка серебра. Это было зафиксировано в указе императрицы Елизаветы Петровны от 1 мая 1747 г. [3]. На остальных предприятиях предполагалась выплавка серебристого полуфабриката (так называемого «роштейна») для последующей отправки его на Барнаульский завод. Кроме того, к дорогам такого типа можно отнести дорогу от Барнаульского завода до Змеиногоского рудника, так как этот путь соединял между собой главные предприятия ведомства.

Говоря о дорогах между заводами, необходимо отметить, что время их возникновения строго обусловлено временем появления предприятий. Так, первой начала складываться дорога между Колывано-Воскресенским и Барнаульским заводами. Во времена Демидова дорога между заводами проходила следующим образом: от Барнаульского завода до деревни Барнаульской, далее через Парфеновский станец путь шел на Савинский станец, от него через деревню Алейскую на устье Локтевки, к деревне Фирсово (или Усть-Локтевка), а далее к Колыванскому заводу [2, c. 12]. Во второй половине XVIII века происходило изменение дороги. Постепенно, с образованием новых населенных пунктов, ее спрямили, и она стала пролегать через следующие населенные пункты: начинаясь в Колывано-Воскресенском заводе, она шла на север, пересекая устье реки Локтевка, шла через деревню Фирсово, деревню Безстужево, Белоглазово, Чистюнька, Бураново, Шадрино и подходила к Барнаульскому заводу [18].

Второй по времени возникновения можно считать дорогу, называемую «Павловский тракт», соединявшую Павловский и Барнаульский сереброплавильные заводы. Начало прокладки этой дороги относится к 1763 г., когда был пущен второй сереброплавильный завод в Верхнем Приобье.

Несмотря на небольшое расстояние между заводами (59 км.) для нормального функционирования понабилось заведение промежуточных станцев. Таковыми стали станец Шаховской и заимка Власихинская [15].

Практически в это время начала складываться дорога до НижнеСузунского медеплавильного завода, на котором также выпускалась сибирская медная монета. Связь с этим заводом была необходима для нормального функционирования всей хозяйственной, производственной системы горного округа. Ведомством были приняты меры по усовершенствованию дороги от Барнаула до Сузуна через Гоньбинский, Касмалинский, Усть-Мерецкий и Малышевский станцы [2, c. 14].



Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 11 |
Похожие работы:

«Генеральная конференция U 33 C 33-я сессия, Париж, 2005 г. 33 C/21 6 сентября 2005 г. Оригинал: английский Пункт 8.1 предварительной повестки дня Проект международной конвенции о борьбе с допингом в спорте АННОТАЦИЯ Источник: Резолюция 32 C/9 (см. Приложение I) и решение 171 EX/9 (см. Приложение II). История вопроса: Генеральная конференция на своей 32-й сессии предложила Генеральному директору представить Генеральной конференции на ее 33-й сессии заключительный доклад о подготовке...»

«Отчет О деяте льнОсти з а 2 0 11 г О д ПАМЯТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ БУД У Щ Е Е ОТчЕ Т О ДЕЯТЕ лЬНОСТи зА 2011 гОД ОглАВлЕНиЕ ВВедение 6 ПриВетстВеннОе слОВО 8 ФОнд Память, ОтВетстВеннОсть и будущее (EVZ) Участки деятельности Фонда EVZ На что предоставлена финансовая поддержка Тема года: 1941–2011 гг. | 70-летие нападения Германии на Советский Союз Тема года: Все люди свободны и равны в правах – Исследование актуальной ситуации в области образования синти и рома в Германии Тема года: Все люди...»

«СООБЩЕСТВО АРМИНИАНСКАЯ ТРАДИЦИЯ ПУТИ СЛАВЯНСКОГО БОГОСЛОВИЯ АРМИНИАНСКОЙ ТРАДИЦИИ СБОРНИК ДОКЛАДОВ первой конференции славянского богословия арминианской традиции 19 20 декабря 2008 года Львовское отделение Украинской Баптистской Теологической Семинарии Львов 2009 ББК 86.3 УДК 234.9 Дьюи 234.9 Редколлегия: Санников С. (председатель), Романюк И., Гололоб Г. Пути славянского богословия арминианской традиции. Материалы конференции. – Львов, 2009. – 204 с. В сборнике представлены доклады первой...»

«Сибирский филиал Российского института культурологии Институт истории Сибирского отделения Российской академии наук Омский государственный университет им. Ф. М. Достоевского Омский филиал Института археологии и этнографии Сибирского отделения Российской академии наук КУЛЬТУРА ГОРОДСКОГО ПРОСТРАНСТВА: ВЛАСТЬ, БИЗНЕС И ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО В СОХРАНЕНИИ И ПРИУМНОЖЕНИИ КУЛЬТУРНЫХ ТРАДИЦИЙ РОССИИ Материалы Всероссийской научно-практической конференции (Омск, 12–13 ноября 2013 года) Омск 2013 УДК...»

«memento bellum помни о войне liberal Arts university Centre of military and military History Studies Sverdlovsk Regional belinsky library municipal museum in memory of internationalist soldiers Shuravi IndIvIduAl–SoCIety– ARmy–WAR ХХIII military Science Conference on october, 23rd, 2008 Ekaterinburg 2009 Гуманитарный университет Центр военных и военно-исторических исследований Свердловская областная универсальная научная библиотека им. в.Г.Белинского муниципальный музей памяти...»

«36 C Генеральная конференция 36-я сессия, Париж 2011 г. 36 C/15 17 октября 2011 г. Оригинал: французский Пункт 5.1 предварительной повестки дня Предложения государств-членов о памятных датах, которые могли бы отмечаться с участием ЮНЕСКО в 2012-2013 гг. АННОТАЦИЯ Источник: Решения 186 EX/32 и 187 EX/38. История вопроса: Исполнительный совет решением 159 ЕХ/7.5 (май 2000 г.) утвердил критерии и процедуру рассмотрения предложений о памятных датах в государствах-членах, в мероприятиях по случаю...»

«Российская академи наук Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАДЛОВСКИЕ ЧТЕНИЯ 2006 Тезисы докладов Санкт Петербург 2006 1 Электронная библиотека Музея антропологии и этнографии им. Петра Великого (Кунсткамера) РАН http://www.kunstkamera.ru/lib/rubrikator/08/08_02/5-88431-126-6/ © МАЭ РАН ББК 63.5 Р15 Радловские чтения 2006: Тезисы докладов / Отв. ред. Ю.К. Чистов, Е.А. Михайлова. СПб.: МАЭ РАН, 2006. 278 с. ISBN 5 88431 Сборник включает краткое содержание докладов,...»

«ПРИДНЕСТРОВСКАЯ МОЛДАВСКАЯ РЕСПУБЛИКА: ПРИЗНАННАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ НЕПРИЗНАННОГО ГОСУДАРСТВА1 Николай Бабилунга зав. кафедрой Отечественной истории Института истории, государства и права ПГУ им. Т.Г. Шевченко, профессор Как известно, бесконечное переписывание учебников истории, ее модернизация и освещение исторического прошлого в зависимости от политики партийных лидеров в годы господства коммунистической идеологии привели к тому, что Советский Союз во всем мире считали удивительной страной,...»

«Annotation Книга об исторически значимом диалоге между ведущими западными учеными и Далай Ламой XIV. Совместная конференция посвящалась трем ключевым состояниям — сну, сновидениям и смерти, которые были названы известным неврологом Франциско Дж. Варела теневыми зонами эго. В конференции участвовали такие известные ученые, как философ Чарльз Тейлор, психоаналитик Джойс Макдугал, психолог Джейн Гакенбах, культуролог Джоан Халифакс и невролог Джером Энджел. Участники уникального обмена мнениями...»

«ФИЛОСОФСКИЙ ВЕК ИСТОРИЯ УНИВЕРСИТЕТСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ В РОССИИ И МЕЖДУНАРОДНЫЕ ТРАДИЦИИ ПРОСВЕЩЕНИЯ 2 St. Petersburg Center for the History of Ideas http://ideashistory.org.ru Санкт-Петербургский Центр истории идей Institute of International Connections of Herzen State Pedagogical University of Russia Resource Center for Advanced Studies in the Social Sciences and Humanities of St. Petersburg State University St. Petersburg Center for History of Ideas THE PHILOSOPHICAL AGE ALMANAC HISTORY OF...»

«Июнь 2012 Немецкому Слоу Фуд - двадцать лет Слоу Фуд Германия празднует свое 20-летие и смотрит в будущее с энтузиазмом, он решителен в действиях и опирается на прочную основу из членов ассоциации и новое поколение сторонников философии вкусных, чистый и честных продуктов питания. Двадцать лет назад небольшая группа людей собрал сь в Кенингщтайне, историческом городке недалеко от Франкфурта, что оказалось рождением второй по величине национальной ассоциации Слоу Фуд. Первоначально недооцененная...»

«МЕЖРЕГИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ И ПРАВА ВОСТОЧНО-КАЗАХСТАНСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ТЕХНИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ИМЕНИ Д. СЕРИКБАЕВА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ АКАДЕМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ — НАУЧНО-ОБРАЗОВАТЕЛЬНЫЙ ЦЕНТР НАНОТЕХНОЛОГИЙ РАН РУССКАЯ ХРИСТИАНСКАЯ ГУМАНИТАРНАЯ АКАДЕМИЯ РУССКОЕ ГЕОГРАФИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО Наука и образование современной Евразии: традиции и инновации Искусствоведение Сборник научных статей Санкт-Петербург 2011 МЕЖРЕГИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ И ПРАВА ВОСТОЧНО-КАЗАХСТАНСКИЙ...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО ОБРАЗОВАНИЯ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ЭКОНОМИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ ФАКУЛЬТЕТ ГУМАНИТАРНЫХ НАУК ИРЛАНДСКОЕ КУЛЬТУРНОЕ НАСЛЕДИЕ Сборник материалов конференции ИЗДАТЕЛЬСТВО САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО ЭКОНОМИЧЕСКОГО УНИВЕРСИТЕТА ББК (4Ирл) И Ирландское культурное наследие : сборник И 81 материалов конференции / под ред. Е.В. Белоглазовой....»

«Министерство культуры, общественных и внешних связей Оренбургской области Научно-исследовательский институт истории и этнографии Южного Урала Оренбургского государственного университета Филологический факультет Оренбургского государственного педагогического университета Славяне в этнокультурном пространстве южно-уральского региона Материалы VII межрегиональной научно-практической конференции, посвященной Дню славянской письменности и культуры в Оренбуржье Оренбург Издательский центр ОГАУ 2012...»

«УЧРЕЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК БОТАНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ им. В. Л. КОМАРОВА РАН РУССКОЕ БОТАНИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО Отечественная геоботаника: основные вехи и перспективы Материалы Всероссийской научной конференции с международным участием (Санкт-Петербург, 20–24 сентября 2011 г.) Том 1 Разнообразие типов растительных сообществ и вопросы их охраны География и картография растительности История и перспективы геоботанических исследований Санкт-Петербург 2011 Посвящается ученым-геоботаникам, которые...»

«Немцы России в контексте отечественной истории: общие проблемы и региональные особенности Материалы международной научной конференции Москва, 17-20 сентября 1998 г, Москва ГОТИКА 1999 УДК 39 ББК 63.5 Немцы России в контексте отечественной истории: общие проблемы и региональные особенности. — М.: Готика, 1999 - 488 с. Издание осуществлено при поддержке Министерства иностранных дел Германии Die vorliegende Ausgabe ist durch das Auswrtige Amt der Bundesrepublik Deutschland gefrdert © IVDK, 1999 ©...»

«КРАТКИЕ БИОГРАФИЧЕСКИЕ СПРАВКИ ОБ УЧАСТНИКАХ (ЛЕКТОРАХ) СЕМИНАРА Аврамец Борис (Латвия). Этномузыколог, историк музыки, доктор искусствоведения, профессор Рижской aкадемии педагогики и управления образованием, преподаватель Латвийской музыкальной академии. Получил международную известность многочисленными выступлениями на международных конференциях в Европе и США и публикациями по вопросам старинной и современной музыки, а также музыкальных традиций народов Азии и Африки. Ансамбль “Авива”...»

«ИДЕИ А.А. ИНОСТРАНЦЕВА В ГЕОЛОГИИ И АРХЕОЛОГИИ. ГЕОЛОГИЧЕСКИЕ МУЗЕИ МАТЕРИАЛЫ НАУЧНОЙ КОНФЕРЕНЦИИ Санкт-Петербург Россия 2009 ГЕОЛОГИЧЕСКИЙ ФАКУЛЬТЕТ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА ПАЛЕОНТОЛОГО-СТРАТИТРАФИЧЕСКИЙ МУЗЕЙ КАФЕДРЫ ДИНАМИЧЕСКОЙ И ИСТОРИЧЕСКОЙ ГЕОЛОГИИ МУЗЕЙ ИСТОРИИ САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОГО ГОСУДАРСТВЕННОГО УНИВЕРСИТЕТА САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКОЕ ОБЩЕСТВО ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЕЙ НАУЧНАЯ КОНФЕРЕНЦИЯ посвященная памяти...»

«Федеральное агентство по образованию Алтайский государственный университет Исторический факультет Кафедра востоковедения Алтайский центр востоковедных исследований МЕЖДУНАРОДНЫЕ ОТНОШЕНИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ: история и современность Материалы научной конференции 2008 УДК 327 (51) ББК 66.4 (54) М443 Редколлегия: к.и.н. И.В. Анисимова, к.и.н. Ю.А. Лысенко М433 Международные отношения в Центральной Азии: история и современность : материалы международной научной конфе ренции. Барнаул, 27–28 марта...»

«ЧУВАШСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ АКАДЕМИИ ПЕДАГОГИЧЕСКИХ И СОЦИАЛЬНЫХ НАУК АКАДЕМИЯ НАУК ЧУВАШСКОЙ РЕСПУБЛИКИ ЧУВАШСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ им. И.Я. ЯКОВЛЕВА НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТИТУТ ПЕДАГОГИКИ И ПСИХОЛОГИИ АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ СОВРЕМЕННОЙ ПЕДАГОГИЧЕСКОЙ НАУКИ Материалы III Международной заочной научно-практической конференции 20 ноября 2010 г. Чебоксары 2010 УДК 37.0 ББК 74.00 А 43 Редакционная коллегия: Павлов Иван Владимирович, д-р пед. наук, профессор Волкова Марина...»









 
2014 www.konferenciya.seluk.ru - «Бесплатная электронная библиотека - Конференции, лекции»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.